Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

1

На вокзале


____________________________________________ Нина Мамедова

 

На вокзале

Игорек лавировал между ногами, сумками, чемоданами, какими-то коробками ловко и очень осторожно, следя одновременно - куда ставить ногу, а также - за стаканом с газировкой в руке, в другой он держал пакетик с “Мивиной”. Он уже нашел глазами свободное место и, несмотря на дорогой груз, все-таки, спешил занять его, пока кто-нибудь более ловкий не сел. Сиденье стула, которое он определил для себя, было решетчатым и он медленно, чтобы не провалился пакетик и не опрокинулся стакан, положил и поставил все, крякнув:

- Вот так.

Это было так по-взрослому, что Люся, увидев его рядом с собой, маленького, на вид лет около четырех, молча покачала головой, сразу поняв, что он здесь в ночном вокзале сам по себе. Люсины дочка и сын были за сотню километров отсюда в квартире с папой, и, может быть, уже спали, каждый в своей кроватке.

Игорек деловито осматривался по сторонам, визуально знакомился с окружающими его сплошь взрослыми людьми. Дядям и тетям ничего не надо было рассказывать и объяснять, они, повидавшие в своей жизни многое, уже ничему не удивлялись. Им даже было интересно.

- Что ж ты, один? – спросил дядька, сидящий напротив.

- Один, - быстро ответил Игорек, - папка дома.

- Что ж ты домой не идешь? – задал, улыбаясь, следующий вопрос дядька, поддавшись вперед к малышу.

- Не пойду домой, лучше здесь буду, а то папка деньги отнимет, - быстро взглянув на дядьку и продолжая колупать пакет с вермишелью, ответил Игорек.

- А что, у него денег нет? - не унимался дядька.

- Откуда у него деньги, он водку любит, - совсем уж по взрослому ответил Игорек.

- А мама где? – встряла Люлька.

- Мама? – переспросил Игорек, - мамы нет.

Никто не захотел уточнять, почему ее нет. Люська сидела, придерживая одной рукой небольшой полукилограммовый торт, который везла, как подарок, домой, а другой держала сумочку; под сиденьем, касаясь ее ноги, стояла сумка с вещами – все было под контролем. Хотела помочь вскрыть малышу пакетик, но руки были заняты, и пока она решала, куда бы поставить торт, Игорек, наконец, разорвал пакет, и все его содержимое вывалилось прямо на сиденье, отколовшиеся кусочки проскакивали в щели и падали на пол. Он наклонился, чтобы поднять их, но Люся, срочно пристроив торт в той же руке, в которой держала сумочку, освободившейся остановила его:

- Нельзя собирать с пола, там очень грязно и там по нему ползают червяки, которые, если ты съешь поднятое с пола, будут жить в твоем животе, и он у тебя будет болеть. Люся сделала страшные глаза. Игорек, молча глядя карими глазами на Люсю, послушался и осторожно сгреб оставшуюся вермишель в кучу.

-Давай мы ее положим на пакет, потому что сиденье тоже не очень чистое, - сказала Люся и одной рукой, неловко распрямила края раскрытого и пустого уже пакетика, - клади на него мивину. Игорек опять молча и медленно, чтобы не растерять ничего, переложил вермишель на пакет и, беря щепотками, начал есть. Маленькие пальчики перебирали вермишель, выбирая, сначала, самые крохотные фрагментики, и клали их в рот. Потому, как медленно, смачивая слюной и причмокивая, он их жевал, было ясно, что он очень голоден и уже научился ценить еду.   Иногда он брал стакан и отхлебывал от него немного, каждый раз отставляя стакан в сторону от глаз и разглядывая на свет – много ли осталось.

“ А что, если я возьму и увезу его с собой. Будет третьим ребенком.   Дома никто не будет против, наоборот, все поймут. Что мне за это будет? Ведь нужно пойти куда-то. В милицию, наверное». Люся посмотрела на часы. До поезда осталось полчаса. Она поднялась, поставила торт на сиденье и попросила дядьку напротив, что задавал вопросы, присмотреть за вещами. А сама пошла искать вокзального милиционера. Он скоро нашелся в том же зале. Молодой, высокий. Люся неуверенно подошла к нему и сказала:

- Вы знаете, вот на том ряду сидит мальчик, очень маленький мальчик, лет четырех, не более. Он здесь в такую ночь один. Может быть, его отвести в комнату, хотя бы спать положить?

- Он здесь постоянный. Что я могу сделать?

- А спать его некуда положить? - повторила свой вопрос Люся.

- Куда я его положу, - не глядя в глаза Люсе, отвечал милиционер, засовывая руки в карманы брюк и раскачиваясь с пятки на носок.

- Но он же очень маленький. Нельзя ему вот так одному, столько могут обидеть его.

- Он уже давно здесь, - повторил милиционер, - куда я его дену.

- А сообщить, в комнату милиции, например, или еще куда-то. Ведь надо же что-то сделать?

Милиционер сонно посмотрел сверху вниз на Люсю, нервно теребящую пальцы рук, и, пожав плечами, отвернулся. Люся пошла на свое место, уже начав беспокоиться, не прослушала ли она объявления об отправке поезда. Кроме денег на постель в поезде у нее оставались еще 3 гривны. “ Гривна – доехать на маршрутке до дому, а 2 - отдам мальчику».

Малыш все съел, сидел и разговаривал с дядькой. Люся, подняв торт с сиденья, села. «Как я ему скажу – поедем со мной? Пусть он согласится, а в поезд меня с ним не пустят. Как я его буду от себя отрывать?

Что делать? Взять его за руку и повести с собой. Тогда те, кто сидит вокруг зададуть резонный вопрос – куда? Скажу, что отведу в комнату милиции. По дороге до поезда нужно ему все объяснить. А в поезде контролер скажет – украла ребенка. Что делать?”

“Нужно дать ему эти два рубля”.

Диктор объявил посадку на Люсин поезд. Люся, как будто со стороны наблюдала за собой. Тело склонилось, подняло за ручку сумку, в другой маленькая сумочка с надоевшим тортом, глаза в последний раз посмотрели на малыша, с замиранием где-то внутри тела, и ноги, преступая через чужие вещи, вели ее к выходу. Люся шла, автоматически переставляя ноги, мальчик стоял перед ней и не отпускал. Он молчал. Люся вышла на перрон, ночь была холодная, влажная из-за тумана. “Малыш только в кофточке, коротких штанах и туфлях на босу ногу”. Люся поднялась в свой вагон.

Место ее было на второй полке. На нижней спал молодой человек - наверное, студент, который сказал только одно слово – здравствуйте, разделся и лег спать.

Люська мучилась и представляла себе разные варианты развязки, если бы она все-таки взяла с собой малыша. “Знает ли он, что дети по-другому живут с папами и мамами. Что взрослые готовят им еду, кормят их, уговаривая, что бы они съели еще хотя бы один кусочек, потом они их умывают и укладывают спать в чистенькие постельки, на ночь, обязательно, читают сказку или рассказывают сказки из своего детства. А он, в четыре года кормит отца, попрошайничая на вокзале, на улице”. Она не могла представить его себе, без нее уже, на вокзале, одного. Как оборвавшийся кадр. Она ушла – и жизнь мальчика не представима. Он мог жить или в ее воображении в уже других условиях - с ней, или вообще никак. Не хватало сил представить его одного на вокзале.      

Утром, уже по приезде, вспомнила, что так и не отдала две гривны малышу.  

 1999

1

***

Нина Мамедова:

Питеру

Еще мне долго будет сниться
Мой лес вдоль рельс, берез пятнистый строй.
И северная моя столица,
И Летний Сад в кромешной тьме ночной.

Где Медный Всадник молча мчится
По улицам немым ко мне.
Как на качелях, замирает,
Душа, взлетая в вышине.

Мосты с воздетыми руками
Учетверяют непокой.
Зеленая вода в канале
Прикидывается неживой.

Осиротевшая публичка
Как штырь стоит на пустыре,
И перевернута страничка
Здесь обо мне.

Глаза колодцев наблюдают
Свинцовым отблеском за мной.
И отдаленно каблучками
Уходит молодость к другой.
(22.08.2005 г.)

Поэтам. Вдохновенье.

Они лишь только признают
Судьбы великое горенье.
И в одиночку страстно ждут,
Когда вернется вдохновенье.
Подолгу у окна стоят
Уловленные простотою дня
Тех,
Кто уже полдня
Гоняет мяч туда - сюда.
И, повернувшись от окна, -
Опять к столу,
Опять к кровати,
Опять...
Да все равно куда...
Как будто музыка преследует с утра...
Душа, как молодое тело,
Под пальцами дрожит слегка...
Тетрадный лист,
Лист окаянный
Лежит нетронутый два дня.

И новая картина для
Сюжета:
Вот душа моя -
Она черница молодая.
К окошку кельи припадая,
Постом, молитвой извелась.
Кровь на запястьях запеклась.
Вериги тесные снимает.
И ждет...
Вот оно.
Идет...
Душа на цыпочки встает.
Шаги, однако, тают, тают...
И снова тихо все.
Все также тихо.
И, отродясь, никто не слышал крика, -
Отворотясь к стене,
Она рыдает.
(18.09.2005 г.)

Парижское

Приехать бы в Париж и в Вену можно.
Куда-нибудь,
Но только бы надежно:
Где тихое кафе и запах кофе.

Теперь Париж мне ближе Петербурга?
По расстоянию - не знаю, не по духу.
Ведь Достоевский ближе, чем Бальзак.
И Штраус дальше, чем Чайковский.

Вернемся же в кафе - там запах кофе,
Звон хрусталя и дым от сигарет,
В томленье свет и все в томленье духа,
И тонких пальцев переход в друг друга - и боли нет.
Секретов нет - там разговор души.
- Ты тихое у Бога попроси...

И прошлое ушло, как страхи ночью в детстве,
И высказалось все, что так держало дух,
И вот уже не стало двух -
Одно переплетенье мыслей, как пальцев рук.

А за окном льет теплый дождь по улицам покатым,
И дверь кафе вмещает всех бродяг.
И высказаться вновь приду сюда когда-то,
И оглянусь, чтобы запомнить все в дверях.

Парижское кафе, уютный запах кофе.
И муж - француз, красавец и поэт -
Все это далеко, как Сириус и Вега,
Как новое рожденье на Земле.

И вновь бокалов перезвон,
Стук от дождя по крыше черепичной,
Злой говорок, и чей-то Образ чистый -
Утеха погибающей души.
- Смирения у Господа проси...
(октябрь 1996 г.)